Айгуль Беймишева: «Наше общество еще не готово к переосмыслению мужских гендерных ролей»

Кризис маскулинности − серьезная общественная проблема, которая актуальна даже в самых развитых странах. Женщины за последние десятилетия получили множество прав и возможностей, а у мужчин пока не нашлось адекватной реакции на эту масштабную трансформацию. Чтобы разобраться в этой теме, Youth.kz поговорил с социологом Айгуль Беймишевой.

− Как современная наука определяет «кризис маскулинности» и есть ли консенсус по поводу этого понятия?

− Консенсуса пока нет. Но в современной науке происходит следующее: традиционный патриархат сталкивается со структурным кризисом. Мы наблюдаем деиндустриализацию, смену рынка труда, когда в современных семьях утрачивается роль мужчины как единственного добытчика. Эти роли постепенно перераспределяются. На этом фоне мы видим эмансипацию, успех феминистских движений, а также урбанизацию и разложение традиционных общинных связей.

Что здесь происходит на самом деле? Все эти факторы сводятся к концепции гегемонной маскулинности, о которой писал Роберт Коннелл. Это ситуация, при которой доминирование, агрессия, гипернормативность и определенный тип мужского поведения начинают восприниматься как универсальный и обязательный стандарт.

И вот здесь возникает главное ядро кризиса − разрыв между ожиданиями общества и реальными возможностями мужчин. Именно этот разрыв, в свою очередь, порождает массовую фрустрацию и кризис идентичности.

− Какие глобальные изменения (экономические, культурные, социальные) чаще всего связывают с этим кризисом?

− Урбанизация − однозначно один из ключевых глобальных факторов. Речь идет не о кризисе, но и о масштабных изменениях, которые влекут за собой перестройку всего общественного строя, включая экономические, культурные и социальные трансформации.

Традиционное общество уже на протяжении двух веков перестало быть тем самым традиционным обществом, которое существовало тысячелетиями. И все эти процессы приводят к перенастройке форматов семьи и, в том числе, представлений о маскулинности.

Именно здесь и возникает тот самый кризис, о котором я говорила. У общества сохраняются ожидания по отношению к мужчинам, существует запрос на ту самую маскулинность и гегемонную модель поведения. Но реальные возможности мужчин уже не вполне соответствуют этим ожиданиям.

− Насколько правильно говорить о кризисе маскулинности, а не об обычной трансформации?

− Здесь речь идет именно о кризисе маскулинности. Это не просто обычная трансформация. И об этом говорят многие факторы. Если бы происходила именно трансформация, то уже были бы заметны определенные результаты и положительная динамика.

Но поскольку такой трансформации мы пока не наблюдаем, а напротив − видим все то, что происходит сегодня в мире: рост бытового насилия, усиление агрессивной маскулинности, гегемонных моделей поведения, демонстративного проявления маскулинности, в том числе через культ тренажерных залов и агрессивную гегемонию, − это говорит о том, что мы имеем дело именно с кризисом маскулинности.

Я бы сказала, что современная маскулинность развивается нелинейно. Она как будто застряла в определенном моменте и сейчас пытается догнать остальные общественные процессы.

Именно кризис традиционных ролей спровоцировал глубокий раскол, в результате которого появились два взаимоисключающих вектора адаптации мужчин к новой социальной реальности.

Первый − это регрессивный откат: доминирование, социальная изоляция, экстремизм, агрессивная гегемония, а также стремление к самоутверждению через демонстрацию силы и гипермаскулинности.

Вторая траектория связана уже с прогрессивной эволюцией. Это не откат, а именно эволюция. Сюда относятся мужчины, которые включают в свою идентичность элементы профеминизма, инклюзивности, эмоциональной открытости. Здесь основной акцент делается на эмпатии, партнерстве, эмоциональной близости и интимности.

− Как переосмысление мужских гендерных ролей отразилось на казахстанском обществе?

− В целом можно сказать, что переосмысление мужских гендерных ролей в казахстанском обществе происходит именно в рамках тех двух взаимоисключающих траекторий, о которых я говорила выше.

С одной стороны, мы видим регрессивный откат: радикализацию маносферы, стремление к доминированию, социальную изоляцию, экстремизм. С другой стороны − прогрессивную эволюцию, связанную с инклюзивностью и профеминистскими взглядами.

При этом можно отметить достаточно высокую неготовность казахстанского общества − как мужчин, так и женщин − к переосмыслению мужских гендерных ролей. Общество пока не готово к такому серьезному пересмотру привычных моделей и поиску новых путей развития.

− Какие социальные последствия этот процесс уже оказывает − на семью, рынок труда и гендерные отношения в целом?

− На самом деле остается очень много людей, которые все еще придерживаются условной идеи «Мужского государства», агрессивной реставрации патриархата, традиционных социальных и гендерных ролей.

И там, где мизандрия сталкивается с мизогинией, часто возникает эскалация языка вражды и взаимной агрессии.

Но при этом положительная тенденция тоже есть. Становится все больше людей, которые являются сторонниками инклюзивной, эмпатичной и профеминистской маскулинности.

И с точки зрения развития семьи происходят достаточно значимые поведенческие изменения, особенно в части социальных ролей отцов. Все чаще концепция осознанного родительства и осознанного отцовства перестает быть абстрактным понятием и становится конкретным образом жизни.