«Импровизация учит жить»: алматинка Анастасия Петрова о Berklee, джазе и казахской музыке

На сегодняшний день джазовая пианистка и органистка из Алматы Анастасия Петрова гастролирует по всему миру. Ее карьера успешно развивается в США, на родине джаза. Несколько лет назад Анастасия с успехом окончила один из самых престижных музыкальных колледжей мира – Berklee College of Music. Сегодня она не только активно выступает на концертах, но и преподает, являясь профессором сразу в двух университетах Бостона.

Сегодня в интервью Youth.kz Анастасия Петрова делится воспоминаниями о первых уроках джаза в Алматы, поддержке соотечественников, гранте Berklee College of Music и аранжировке казахских композиций для мировой аудитории.

– Настя, как мне известно, в прошлом году ты приняла участие в ряде престижных фестивалей в США, в том числе в Newton Summit 2025 – событии, которое объединяет профессиональных пианистов и музыкантов из разных стран, работающих в джазе и современной импровизации. Расскажи, пожалуйста, об этом. 

– Мне особенно приятно, что в прошлом году я смогла выступить со своим собственным бэндом на довольно большом количестве фестивалей и принять участие в крупных музыкальных событиях не только в Нью-Йорке, но и в Детройте и Нью-Джерси. Newton Summit 2025 – фестиваль, на который приглашают именно пианистов, и для меня было большой честью оказаться там вместе со своим бэндом в роли хедлайнера. В 2023 году мне, к сожалению, пришлось отказаться от участия в нем, поскольку даты саммита совпали с моим гастрольным туром с известным американским джазовым саксофонистом и мультиинструменталистом Крисом Поттером.

– Насколько сложно попасть на Newton Summit? 

– Крупные джазовые фестивали в США, как правило, приглашают уже состоявшихся и опытных музыкантов. Здесь не существует системы подачи заявок или открытого отбора – единственный способ участия это личное приглашение от организаторов. Я не могу сама заявить о желании выступить на таком фестивале, поэтому для меня, безусловно, большая честь, когда представители ведущих джазовых событий в США обращаются ко мне с приглашением выйти на их сцену. На сегодняшний день меня воспринимают не только как исполнителя, но и как бэнд-лидера. Я регулярно выступаю как со своим собственным составом, так и с несколькими музыкальными коллективами, гастролирующими по США. Кроме того, сейчас меня можно услышать не только в роли пианистки, но и как органистку.

– Как интересно! Расскажи о своем новом амплуа.

– В последнее время я сместила фокус с фортепиано на орган, а именно на хаммонд-орган (Hammond organ), электромеханический клавишный инструмент, изобретенный в 1930-х годах американцем Лоренсом Хаммондом. Его звук давно стал культовым для джаза, блюза, рока. В прошлом году многие фестивали приглашали меня уже именно в качестве органистки, и я выступала со своим органным трио. Кроме того, меня можно увидеть и на гастролях в амплуа мультиклавишницы – по-английски multikeyboardist, то есть музыканта, который играет сразу на нескольких клавишных инструментах.

– Как мне известно, ты несколько лет жила и работала в Бостоне? 

– Да, я прожила в Бостоне девять лет, но недавно переехала в Нью-Йорк, и ни капли об этом не жалею. Здесь сосредоточены все концерты джазовых исполнителей, которых я когда-либо слушала и которыми восхищаюсь – они все здесь. Нью-Йорк – один из глобальных центров джаза наряду с Новым Орлеаном, где зарождался традиционный джаз. Инновации и современные музыкальные направления сегодня сосредоточены именно в «Большом яблоке». Сейчас я преподаю в университете Бостона и веду классы по джазу, современной популярной музыке и импровизации. В одном из университетов руковожу ансамблем, где мы исполняем произведения преимущественно женщин-композиторов.  

– Сегодня мир меняется очень быстро. Меняются взгляды людей, геополитическая обстановка. Как ты считаешь, изменился ли мир джаза за последние несколько лет?

– Мир действительно меняется, и, честно говоря, картина сегодня не самая радостная с точки зрения политики и геополитики. Но я считаю, что сам джаз не изменился. Он живет и продолжает жить в своем собственном мире. Раньше джаз часто выражал активную политическую позицию, отражал взгляды людей, а сейчас он, прежде всего, выражает свободу. Думаю, что единственное заметное изменение – это то, что в джазе стало гораздо больше женщин, и это, безусловно, отличная новость.

– Как ты считаешь, сейчас люди так же любят и ценят джаз, или он, как и классика, остается музыкой для небольшой группы ценителей и знатоков?

– На самом деле джаз всегда был и остается музыкой для ограниченной аудитории. Наверное, это связано со сложностью самой музыки. Интересно, когда я приехала в Америку, поняла, что там джаз воспринимается совсем иначе. Для американцев это музыкальное направление всегда было частью популярной культуры. Мы можем увидеть это в музыке к мультфильмам и рождественским песням – многие из них джазовые. Если человек растет в такой среде, джаз не кажется чем-то чуждым. Я же выросла в Алматы, где джаз не был особенно популярным. Мне просто нравилось ходить на джазовый фестиваль, но я понимала, что поклонников этой музыки в моем родном городе не так уж много.

– Настя, почему именно джаз стал для тебя главным языком самовыражения в профессии музыканта?

– Я училась в Байсеитовской школе (Республиканская средняя специализированная музыкальная школа-интернат для одаренных детей имени Куляш Байсеитовой – ред.) и играла классическую музыку. На первом уроке мой первый учитель джаза Владимир Анатольевич Демченко сел за инструмент и сыграл балладу, джазовый стандарт, а потом сымпровизировал на его основе. Я никогда ничего подобного не слышала. Меня поразило, что человек просто сел за фортепиано, не поставил перед собой ноты и начал играть, музицировать, сочинять на ходу, а потом переключился на другую композицию. Я поняла, что он не играл произведение наизусть – он создавал что-то новое прямо передо мной, вокруг знакомой мелодии. Тогда мне тоже захотелось завладеть этим кусочком свободы, который был у него под пальцами. Свобода самовыражения, импровизация, спонтанность, риск, который ощущают джазовые музыканты, выходя на сцену – в этом есть азарт, но одновременно это учит адаптироваться к сложным условиям, выживать и находить выход из трудных ситуаций. Когда учишься выкручиваться в сложных гармонических моментах, ты начинаешь делать это и в жизни.

– Какую роль в твоем становлении сыграла джазовая школа Тагира Зарипова?

– Огромную, ключевую роль. Именно там преподавал Владимир Анатольевич Демченко, и там же проходили мои первые концерты. Через джаз я встретила своих первых близких людей, завела друзей. Позже я присоединилась к биг-бэнду Якова Николаевича Хана, который базировался в Байсеитовской школе. Обе эти школы занимают важное место в моей жизни.

– Какую базу знаний и навыков дал тебе педагог и музыкант Владимир Демченко в Алматы? Какие уроки ты до сих пор помнишь и применяешь в своем творчестве? 

– У Владимира Анатольевича Демченко я, по сути, научилась всему. Когда приехала в Berklee College of Music, у меня уже было понимание импровизации, аккордов, джазовых стандартов, а также собственные композиции – все это благодаря моему учителю. Он передал мне то, что знал сам, и этот опыт я никогда не забуду. Меня как музыканта просто не существовало бы без него. Сейчас, активно занимаясь преподаванием, я все чаще ловлю себя на том, что выстраиваю работу со студентами так же, как когда-то мой педагог помогал мне сделать первые шаги в импровизации. В начале наших занятий я была исключительно классическим музыкантом и совершенно не умела импровизировать. Он буквально вырастил меня с нуля до уровня, который позволил поступить в Berklee College of Music на полный грант.

– Что для тебя означало получение уникального гранта Berklee College of Music и как этот момент изменил твою жизнь? 

– Получение гранта стало для меня по-настоящему значимым и судьбоносным событием, потому что моя семья просто не имела возможности оплачивать мое обучение. При этом даже с полным грантом мне нужно было самостоятельно покрывать расходы на жилье, многочисленные взносы, медицинскую страховку и многое другое. Мы организовали большой фандрейзер, и я бесконечно благодарна всем алматинским музыкантам и людям, которые откликнулись и поддержали меня. Получилось буквально «с миру по нитке», и в мой нынешний успех вложилось огромное количество людей. Я это очень ценю и чувствую огромную благодарность. Приехав в Berklee College of Music с грантом и средствами, собранными на фандрейзере, я все равно устроилась на студенческую работу, чтобы хоть как-то помогать себе с этими большими расходами. Сейчас Berklee открыл возможность поступления с онлайн-прослушиваниями, и мне кажется, что это значительно упростило процесс. Когда я поступала, такой опции не существовало – мне пришлось лететь далеко за пределы своей страны. Благодаря этому сейчас все больше ребят из Казахстана приезжают сюда учиться. Например, в моем классе учился пианист из Байсеитовской школы – Елнар Дастан. Мне было невероятно приятно встречать в Berklee алматинских, своих людей.

– Насколько тебе было сложно адаптироваться к учебе и жизни в Berklee College of Music?

– Было непросто. Это совершенно новая атмосфера и новый язык. Я не могу сказать, что знала английский очень хорошо, поэтому мне пришлось одновременно совершенствовать и музыкальные навыки, и язык, чтобы просто общаться и посещать лекции. Самое интересное, что мои одноклассники из Южной Кореи общались между собой, японцы – со своими соотечественниками, итальянцы – с итальянцами. А я приехала одна и почти не могла найти людей, говорящих по-русски. Сначала было очень тяжело, но потом я поняла, что нужно быть открытой ко всем, заводить дружбу со всеми, и это мне очень помогло. Сегодня у меня много друзей не только среди американцев, но и со всего мира. У меня есть близкий друг-барабанщик, который живет в Париже – иногда я езжу туда выступать. Есть подруга в Мадриде. В Berklee царит исключительно международная атмосфера, которая позволяет создавать нетворкинг и дружбу с людьми из самых разных уголков мира.

– Возникали ли у тебя моменты, когда хотелось все бросить, и что помогало продолжать?

– Да, такие моменты были. Особенно тяжело мне пришлось в конце первого семестра в Berklee – тогда умер мой дедушка. Это был огромный удар. Он был для меня идеалом отцовской фигуры, и я просто не могла поверить, что его больше нет. Тогда я обратилась в офис поддержки студентов и сказала, что, скорее всего, не смогу сдать экзамены. Я не смогла прилететь на похороны, потому что только переехала в США, и финансово это было очень сложно. Меня это просто сломало – я никогда раньше не теряла близких людей, тем более находясь так далеко от дома. Несмотря на то, что я была уверена, что не справлюсь, преподаватели отнеслись ко мне с большим пониманием. Они сказали: «Весь семестр ты училась настолько хорошо, что мы верим – ты сможешь». И каким-то невероятным образом я действительно сдала все экзамены на отличные оценки. Я до сих пор не понимаю, откуда тогда взялась эта внутренняя сила. Позже мне пришлось пройти через еще одно сильное потрясение – четыре года назад не стало моей мамы. Это событие до сих пор сильно на меня влияет. Я долго не могла вернуться к работе, ушла из нескольких школ, где преподавала. Было ощущение полной пустоты. Когда ты теряешь самого близкого человека и при этом находишься на другом конце мира, не имея возможности прожить эту боль рядом с семьей, неизбежно возникает вопрос: «Зачем я вообще все это делаю?». В тот период меня спасли музыка и друзья. Я все больше думаю о том, что мы приходим в этот мир одни, но живем, соприкасаясь с другими людьми, которые наполняют нашу жизнь красками. Именно во взаимодействии и заключается настоящий кайф. Наверное, поэтому меня так привлек джаз – дух коллаборации. На сцене мы вместе работаем, загораемся идеями, делимся энергией со слушателями и, прежде всего, друг с другом – с теми, кто стоит рядом с тобой на сцене… Да, еще одним непростым периодом стала пандемия COVID-19. Финансово было очень тяжело: музыканты фактически перестали выступать. Мы, музыканты, и так всегда живем в состоянии финансовой нестабильности, но тогда все просто упали на дно этой нестабильности. Было по-настоящему страшно. Но и снова помогла вера в то, что музыка сможет вытащить нас обратно на поверхность. Так и произошло. Со временем все начало налаживаться: многие музыканты стали выступать онлайн. Я присоединилась к одному бэнду, с которым мы каждую неделю давали онлайн-концерты. Мы стали единственным коллективом в Бостоне, который регулярно выступал в таком формате и делал полноценные онлайн-стримы.

– Настя, как мне известно, казахская народная музыка нередко становится темой для твоих джазовых импровизаций…

– Когда я была студенткой, я много работала с казахской музыкой, аранжируя ее в джазовом ключе. У меня даже была серия концертов. Сейчас я работаю над аранжировкой песни «Қарлығаш» Ахмета Жубанова для одного из новых бэндов, к которому недавно присоединилась. В его составе – четыре вокалистки, исполняющие «а капелла». Коллектив называется Women of the World («Женщины мира»): они поют на 47 языках. Теперь в их репертуаре появится и казахский язык. Для меня это особенно ценно, потому что участницы бэнда сами захотели исполнить что-то близкое и родное для меня. Очень приятно осознавать, что музыка, на которой я выросла, получает новое звучание.

– Чем для тебя является импровизация – риском, свободой или формой диалога? 

– Пожалуй, всем этим одновременно. Но если говорить о форме диалога, то он, диалог, происходит не только с музыкантами, с которыми я играю, но и с публикой. Я всегда напоминаю себе, что, если выступаю в трио, публика становится нашим четвертым участником.

– У тебя уже большой опыт музицирования, выступлений и общения с самыми разными людьми – от профессионалов до новичков. Можно ли научиться импровизации или это все-таки природный дар?

– Импровизации можно научиться в любом возрасте и на любом уровне, даже с нуля. Импровизировать могут абсолютно все – это не врожденный дар, а навык, которому можно научиться. Я работаю с детьми, и они свободно импровизируют. Я преподаю более взрослым музыкантам, и у них это тоже получается. На самом деле здесь нет возрастных ограничений. Импровизация – это мир свободы, в который каждый может войти в любой момент.

– Когда ты приезжала в родной Алматы? Возможно, планируешь приехать и выступить с концертом? 

– В Алматы я была в 2018 году. Конечно, мне очень хотелось бы снова приехать и выступить. Мой концерт в Казахской государственной филармонии имени Жамбыла в тот раз прошел с аншлагом. Сейчас я работаю над созданием дебютного альбома и была очень рада в Алматы с его презентацией.

– Что для тебя сегодня означает успех? 

– Успех для меня – возможность делиться с другими людьми музыкой в самых разных формах. Это могут быть выступления с музыкантами для публики, домашние сейшны или джем-сейшны, где собирается много людей, и все говорят на одном языке – языке музыки. Выступая на фестивалях, получается делиться музыкой с большой аудиторией. Если гастроли по миру, это тоже способ делиться музыкой в других странах. Кроме того, я делюсь музыкой и через преподавание. Мои занятия не только про теорию, сольфеджио или импровизацию, но и про живой опыт, который я привожу с гастролей. Студенты знают, что я часто выступаю, а руководство университета поддерживает мой гастрольный график, потому что им важно, чтобы преподаватель приносил студентам свежий опыт из музыкальной индустрии. Успех – это и расширение границ: с кем можно поиграть, у кого перенять опыт. Весь этот обмен всегда взаимный. Я постоянно учусь чему-то новому у музыкантов, с которыми играю, и у своих студентов. В музыке нет предела совершенствованию, особенно в джазе. Можно потратить жизнь, а то и две-три, чтобы узнать о ней все. Честно говоря, хорошо сыграть, пообщаться с музыкантами и не только с ними для меня важнее любых материальных вещей – большого дома или машины. Мой успех определяется всего двумя вещами: музыкой и людьми, которые делают мою жизнь богаче.